Перейти к основному содержимому

Самый гениальный поэт Серебряного века

28 ноября исполняется 140 лет со дня рождения великого русского поэта Александра Блока. Его считали главным поэтом Серебряного века, а Колчак хотел казнить его за поэму «Двенадцать». Пастернак называл его барометром эпохи, а Юрий Анненков писал: «Мы пили и пьянели, читая стихи Блока».

– Когда говорят о поэтах Серебряного века, называют в первую очередь «великую четверку»: Мандельштам, Пастернак, Ахматова, Цветаева, но Блока как будто стали реже упоминать?

– Это странно. Может быть, так кажется, потому что на небосклоне Серебряного века всплывают всё новые и новые звездные имена, о которых раньше широко не знали? В доперестроечное время, действительно, о Блоке писали и говорили больше, пытаясь представить его одним из певцов революции, и на этом фоне кажется, что сейчас внимания к нему меньше. Но это безусловно самый гениальный поэт эпохи Серебряного века с очень трагической судьбой и с очень ярким даром.

Все люди так или иначе чувствуют красоту, некоторые – какую-то таинственность этого мира, но у большинства это мимолётные переживания, они вспыхивают и уходят, а у Блока это очень глубокое, можно сказать, религиозное по природе своей чувство – видение красоты и таинственности мира. Но важна не только его способность видеть красоту и тайну мира, но и его особая поэтическая одаренность, которая позволяет ему это особое измерение открыть своим читателям. Может быть, будут какие-то волны внимания к Блоку, но у людей, чувствующих поэзию, интерес к нему никогда не иссякнет. Значение поэзии Александра Блока не может быть умалено.

– Какие на твой взгляд, самые значительные темы в его стихах и поэмах: лирика, философия, думы о судьбе России?

– Всё-таки без темы вечной женственности о Блоке говорить бесполезно, и первый цикл его стихов – это «Стихи о Прекрасной даме». Он соловьёвец, последователь Владимира Соловьёва, и младший символист, второе поколение русских символистов, которое не могло пройти мимо учения Соловьёва о Софии, его мистики вечной женственности.

Сам Александр Александрович вышел из очень позитивистской научной среды и ничто, кажется, не предвещало, что в нём откроется это «мистическое окно». Хотя судьба его странная. Отца он практически не знал: мать ушла от Александра Львовича Блока, профессора Варшавского университета, вскоре после рождения сына и воспитывала его вместе с дедушкой, ректором Петербургского университета Андреем Николаевичем Бекетовым, и впоследствии с отчимом, гвардейским офицером. Довольно обыкновенная среда, но при этом особая избранность будущего поэта фиксируется всеми, начиная с его гимназических товарищей. Все вспоминают его особо благородное лицо и весь облик, какой-то не совсем причастный этому миру. Такой странный рыцарь. Чего, кого? Вот этой Прекрасной дамы. Мои нынешние студенты подсмеиваются, когда им рассказываешь, что в облике своей невесты, а потом жены Любови Дмитриевны Менделеевой он прозревал явление Вечной женственности – «Величавой Вечной Жены». Им это кажется странным и непонятным, что человек своей верой может перетворить реальность, что не эти бытовые, исторические, экономические законы подчинят себе его жизнь, а сам человек своей верой, своей любовью, своим духом эту жизнь может изменить, преобразить.

Александр Блок и Любовь Менделеева

Александр Блок и Любовь Менделеева

Это второе поколение символистов называют «теургическим» поколением. Актом своего творчества, не только поэтического, но творчества самой жизни, они пытались преобразит этот мир, выявить в нём глубинные подлинные смыслы. Стихи Блока, посвящённые Прекрасной даме, существуют как бы между двумя полюсами:

Мы встречались с тобой на закате.
Ты веслом рассекала залив.
Я любил твое белое платье,
Утонченность мечты разлюбив.

Один полюс мистический – явления таинственной Вечной женственности, другой – белое платье его невесты, с которой он где-то гуляет на закате. Всё время эта попытка прозреть за реальностью, данной нам в ощущениях, истинную суть вещей.

Надо понимать и то, что этот порыв к иным мирам не имеет под собой объективных зримых оснований – человек выходит в неизвестное, и с чем он там сталкивается, в этих иных мирах, это ведь не очень предсказуемо. И удержаться на высоте своего идеала, который ему открывается в мечтах и в этом особом пророческом откровении, Блок не может долго. За ранними стихами о Прекрасной даме, такими радостными, светлыми, действительно полными веры в преображение мира, появляется «Незнакомка», которая

…медленно, пройдя меж пьяными,
Всегда без спутников, одна
Дыша духами и туманами,
Она садится у окна.

Но заканчивается это стихотворение:

В моей душе лежит сокровище,
И ключ поручен только мне!
Ты право, пьяное чудовище!
Я знаю: истина в вине.

Уже у него самого возникают сомнения в подлинности того откровения, которое он получил – прекрасная Вечная женственность, Душа мира, предстаёт в новом облике – искажённом, трагическом. Погружаясь в таинственные глубины бытия, ранний Блок мечтает, что Вечная женственность победит эту тяжесть и безобразие, мир преобразится и станет явлением красоты, а получается наоборот. На Незнакомку смотрят «пьяницы с глазами кроликов», над озером скрипят уключины и раздается женский визг – этот пошлый мир одолевает красоту, берет её в плен и не выпускает. И на Россию Блок смотрит в каком-то смысле сквозь миф об этой Вечной женственности. Россия для него один из ликов прекрасной Души мира, но тоже взятый в полон…

– Ты говоришь о такой мистической погружённости Блока и чуткости. Насколько его «оптика» с этой мистикой справляется? Насколько он зряч в этом мире подлинных смыслов и видит судьбу России на переломе?

– Так в этом и проблема. Он очень скоро понимает, что когда человек вырывается за пределы этого мира, то далеко не всегда попадает в то пространство, где Свет побеждает тьму – там тоже идёт духовная битва, исход которой не предрешён. Поэтому даже цветовая символика стихов Блока значительно меняется со временем, от каких-то золотого, алого, белого он переходит к фиолетовому, лиловому, черному, а то и жёлтому (у Блока – жолтому). Очевидно, что это не только выражение эмоций, но перемена самого характера мистических откровений. Увы, в среде символистов к откровениям иных миров относились подчас с излишней легкостью. Скрестить Христа и антихриста казалось для них делом лёгким и безопасным и даже любопытным. Но всё же позволить такое, что позволял себе Брюсов, писавший

Хочу, чтоб всюду плавала
Свободная ладья,
И Господа, и Дьявола
Хочу прославить я -

Блок себе не мог. Он был человеком духовно чутким и понимал, что есть что-то недолжное, есть силы, с которыми ты не можешь и не должен связывать свою жизнь, свой дух. Мир будет живым, если только ты в этих иных мирах ищешь Света, хотя как и где его искать, он, конечно, не всегда понимал, он ведь не был человеком церковным.

Я хотела процитировать свои любимые строки Блока, которые для меня свидетельство того, что «он весь – дитя добра и света…». Стихотворение «Когда ты загнан и забит…» начинается описанием состояния человека блоковской эпохи, когда и душа опустошена, и мир безрадостен, но при этом:

Когда по городской пустыне,
Отчаявшийся и больной,
Ты возвращаешься домой,
И тяжелит ресницы иней, –
Тогда – остановись на миг
Послушать тишину ночную:
Постигнешь слухом жизнь иную,
Которой днем ты не постиг…

Ты все благословишь тогда,
Поняв, что жизнь – безмерно боле,
Чем quantum satis1 Бранда воли,
А мир – прекрасен, как всегда.

Ну а про Русь… У него, видимо, были какие-то историософские попытки понять, что есть Русь и каково её место в мировом пространстве. Вот эта Русь – скифы, «с раскосыми и жадными очами», которые «держали щит меж двух враждебных рас / Монголов и Европы». И, конечно, он очень чувствует такую Русь как смесь разных народов: «Чудь начудила, да Меря намерила». Но при этом очень тепло и глубоко переживает её единство и единственность – как жены: «О, Русь моя! Жена моя! До боли / Нам ясен долгий путь!». Видит скованость её какими-то силами: «Царь, да Сибирь, да Ермак, да тюрьма», а с другой стороны, «На поле Куликовом» верит в свет, который от неё воссияет:

Пусть ночь. Домчимся. Озарим кострами
Степную даль.

У Блока сложные отношения с Россией, но свою связь с ней он очень чувствовал.

Мне как историку ещё очень дороги некоторые блоковские характеристики эпохи, которые ему, как человеку мистически чуткому, удается уловить и сжато выразить. В его поэме «Возмездие» есть замечательные характеристики XIX и ХХ веков:

Двадцатый век… Ещё бездомней,
Ещё страшнее жизни мгла
(Ещё чернее и огромней
Тень Люциферова крыла).

И дальше он перечисляет какие-то конкретные факты из того, что происходит в мире. Это очень верное его ощущение, что тень надвигается. Вместе с мистикой Света, у него и чутьё к тем бесам, которые вылезали в России и были готовы её захватить и пожрать, что, в общем, и сделали.

– Ты здорово сказала, что символисты своим словом в каком-то смысле этот мир преобразовывали. Всё-таки литература – особенно в России – очень сильно влияет на жизнь, чем больше об этом думаю, тем больше в этом убеждаюсь. Белый, Блок, Мережковский, Брюсов – их, конечно, нельзя смешивать и всё же: не переиграли ли они в такую мистику, где смешиваются свет с тьмой, доброе с злым?

– Наверное, переиграли, да. Но ведь они в своём творчестве опознали безусловно, что творящим началом мира является Дух. И прекрасно, что они очнулись и поняли, что не материально-технический прогресс, а творческое, духовное усилие способно этот мир по-настоящему преобразить. Но ведь в этом пространстве, где действует дух – есть и дух человеческий, и Дух Божий, и духи каких-то тварных сил, которым несть числа. Каким духом ты живешь? Каким духом ты действуешь? Мне кажется, когда они начали эту игру, то не вполне перед собой этот вопрос ставили. Казалось, что в этом мире они так же легко разберутся, как легко разобрались с мировой культурой. А все оказалось сложнее и трагичнее.

– Про Блока нельзя сказать, что он в своих стихах не несёт ответа за свою жизнь перед Богом и людьми. Это трагические строки, когда он видит себя на кресте и задает вопрос подходящему Христу о том, не были ли его жизнь, его поэзия, которую он осознавал своим служением, напрасными:

Христос! Родной простор печален!
Изнемогаю на кресте!
И чёлн твой – будет ли причален
К моей распятой высоте…

– У него, за исключением раннего цикла, дальше всё творчество идет очень трагическое. Что-то проясняет для меня и во внутреннем мире Блока, и в том, что он значил для этой эпохи, отношение к нему матери Марии (Скобцовой), будущей преподобномученицы, которая впервые встретилась с поэтом в 1906 году, будучи еще четырнадцатилетней девочкой. Увидев его на одном из поэтических вечеров, она сразу почувствовала особую избранность Блока – по своему поэтическому дарованию он был на голову выше всех остальных, кто читал на этом вечере, а там были совсем не последние поэты, например, будущий акмеист Сергей Городецкий. Она в первую очередь воспринимает его как певца этого «страшного Петербурга», то есть мира, который давит на человека, уничтожает его: «городское удушье», «рыжий туман», безнадежность, тоска – для неё тогда он воплощение этих сил. Но потом она действительно видит какой-то христианский смысл в его трагической судьбе. Она считает, что должна стать соработником, чтоб спасти Блока от надвигающегося на него тёмного мира. Она мыслит его подвиг как искупительный подвиг Христа, а свой – как подвиг Богородицы, со распинающейся со своим Сыном.

Однажды Блок просит её, чтобы она проходила мимо его дома и вспоминала его – от этой молитвенной памяти ему будет легче. И мать Мария помнила его до конца своих дней, как-то молитвенно за него боролась, спасая от «рыжего тумана» и смертной тоски.

Монахиня Мария (Скобцова)

Монахиня Мария (Скобцова)

– Конечно, важный вопрос, который касается Блока, это соблазн революции, которую он – как и вообще трагедию страны и ХХ веке – почувствовал задолго до 1917 года.

– Да, эту надвигающуюся «тень Люциферова крыла» он почувствовал задолго. Но при этом среда, в которой он жил, как-то форматировала его, погружая в какие-то социальные проблемы. Так в 1903 году в «Фабрике» он пишет о бесчеловечном, даже инфернальном и циничном отношении между людьми в наступающем веке. Рабочие подходят к фабрике, скрипят болты на ее воротах, кто-то «недвижный и чёрный» считает приходящих и

…медным голосом зовет
Согнуть измученные спины
Внизу собравшийся народ.
Они войдут и разбредутся,
Навалят на спины кули.
И в желтых окнах засмеются,
Что этих нищих провели.

Всё обезличивающая система этой фабричной жизни петербургской столицы, как чувствует поэт, заражает воздух новыми противоречиями. И когда происходит Февральская революция, Блок воспринимает её с большим энтузиазмом. Тут и происходит очень непонятный для меня сбой в его нравственном выборе. Он поступает на работу в Чрезвычайную следственную комиссию для расследования преступлений бывших министров и других должностных лиц царского правительства, работает там в должности редактора, то есть пишет и переписывает все эти протоколы допросов. Это, конечно, ещё не та «чрезвычайка», которая будет при Дзержинском, но само желание поэта быть при допросах с пристрастием, ставящих людей в какие-то унизительные положения – мне кажется, это какая-то странная духовная ошибка. Сначала Александр Блок восторженно принимает Февраль, потом его энтузиазм утихает, ему кажется, что нужно еще обновление – и вот, пожалуйста, Октябрьская революция, мощная стихия снова забушевала. Блок также с восторгом ее принимает и вскоре его настигает небывалое разочарование. «Мировая революция превращается в мировую грудную жабу, – говорит он Анненкову. – Мы задыхаемся и задохнёмся все».

Но до этого он исполнен радостного энтузиазма и желания трудиться на благо этой революции. Его призывы: «Всем сердцем, всем сознанием слушайте музыку Революции!» Тут нельзя не вспомнить, конечно, его поэму «Двенадцать» – священник там изображен в карикатурных тонах:

Что нынче не веселый,
Товарищ поп?
Помнишь, как бывало
Брюхом шел вперед,
И крестом сияло
Брюхо на народ?

Христос же не там, где этот священник, а там, где отряд из двенадцати революционных солдат. Много, конечно, у этой поэмы и особенно её финала различных трактовок… Отмечают, например, что не случайно слово «Исус» написано с одной «и» – не только, может быть, для рифмы, но и для того, чтобы подчеркнуть, что есть какая-то обманка в этом образе. Тем не менее, само это шествие Блоком воспринимается и изображается всерьёз – он верит в то, что эти люди, эта бандитская банда, ведомы какой-то высшей силой.

Вот такой мистический соблазн, когда человек столь духовно чуткий не мог не понимать, что обновление не должно и не может прийти через насилие над людьми, которое предлагала революция, что жизнь и свобода человека берут начало от человеческого духа и Божьего Духа. Он обманулся, но очень быстро прозрел, и это было мучительное прозрение и гибельное для него. Блок очень болезненно воспринял, когда их библиотеку в Шахматово крестьяне сожгли, и не мог не видеть начавшегося разгрома великой русской культуры. После этого соблазна и падения ему больше жить уже было нечем – никаких других оснований для жизни Блок уже не нашел.

Тяжелобольной в 1921 году с Сологубом он просит выдать им выездные визы заграницу, вопрос решался прямо на Политбюро ЦК РКП(б), но в визе было отказано. Говорят, что накануне смерти Блок бредил, и единственная его мысль, которую он всё время повторял, все ли экземпляры «Двенадцати» уничтожены.

– Хотел избавиться от этой поэмы?

– Да, хотел избавиться от этого.

– Интересно, что в ней даже какой-то лексический сбой, он не свои слова там говорит, все эти «больно ножки хороши», «толстоморденькая», «толстозадая Русь»…

– Он пытается выразить звук этой эпохи, слушает «музыку революции». Это талантливое произведение, надо сказать.

– Талантливое, но страшное. Правда, мне Христос там кажется немножко… ну, его рисунок с белым венчиком из роз – что-то такое более западное.

– У нас «В рабском виде Царь Небесный / Исходил, благословляя…».

– Если человек хочет расслышать Александра Блока сейчас, что по-твоему может быть современному человеку в его творчестве особенно интересно, или что можно услышать того, что не от кого больше не услышишь?

– Кто желает испить апокалиптических предчувствий, тот может читать, практически всё. «Всё ли спокойно в народе? / – Нет. Император убит». А кто хочет Блока, в котором есть ещё надежда, то надо читать раннее – «Стихи о Прекрасной даме». Кому-то нравится «На поле Куликовом», но многие считают, что в ней Блок излишне идеологичен. Я люблю то, что читала сегодня: «Когда ты загнан и забит / Людьми, заботой иль тоскою…». Многим людям я советовала бы выучить это стихотворение наизусть, его повторять, останавливаться, слушать эту тишину ночную, красоту мира, к ней прикасаться – она действительно может исцелять. Особенно если за этим стоит порыв подлинной веры.

Полная версия интервью, записанного для «Мир24»

1 quantum satis – «в полную меру» (лат.) – лозунг Бранда, героя драмы «Бранд» Генрика Ибсена.

Подпишитесь на нашу почтовую рассылку

In English
Контакты
Лицензии

Свидетельство о государственной аккредитации № 2015 от 16 июня 2016 года
Лицензия № 2051 Федеральной службы по надзору в сфере образования и науки от 01.04.2016
Представление Отдела религиозного образования и катехизации Московской Патриархии № 09-5635-5 от 21.01.2009

Все документы
Реквизиты СФИ

ИНН: 7701165500, КПП: 770101001
Код ОКТМО 45375000
ПАО Сбербанк
P/сч: 40703810838120100621
К/сч: 30101810400000000225
БИК: 044525225

Ситуационный центр Минобрнауки по COVID-2019 («Горячая линия» с 8:00 до 20:00 по московскому времени): +7 (495) 198-00-00