«Символ — это знамение иной действительности»

Разговор за круглым столом строился вокруг главного для Вячеслава Иванова вопроса: что такое символ и почему именно искусству — а не только рассудку — доверено познание реальнейшего. В центре внимания оказалась ключевая работа философа «Две стихии в современном символизме» (1909), где он разделяет символизм на идеалистический (замкнутый на субъективных переживаниях) и реалистический — тот, что открывает вещь как знак иной, высшей реальности.

«Символ есть знак или знаменование. То, что он означает, не есть какая-либо определённая идея. Нельзя сказать, что змея как символ значит только мудрость, а крест — только жертву. Если бы это было так, символ был бы простым иероглифом, подлежащим прочтению при помощи найденного ключа», — процитировала отрывок произведения Вячеслава Иванова Анна Доронина.

По мысли поэта, настоящий художник — не тот, кто выражает себя, а тот, кто «разоблачает сознанию вещи как символы». Вячеслав Иванов называет такое искусство теургическим: оно не перекраивает действительность, но являет в ней откровение божественной воли. Лозунг реалистического символизма, по Вячеславу Иванову, — a realibus ad realiora (от реального к реальнейшему).

Собравшиеся особо упоминали в разговоре имя академика Сергея Аверинцева. Доцент СФИ Виктор Грановский вспомнил о том, что «Сергей Сергеевич Аверинцев считал совершенно удивительным то, что среди многих и многих поэтов Серебряного века у Вячеслава Иванова была религиозная дисциплина чувства».

Эти слова меняют привычный взгляд. Вячеслава Иванова часто воспринимали как поэта безудержного дионисийства, экстаза, стихийной страсти. Аверинцев же показывает обратное: за внешним пафосом стояла внутренняя собранность, умение удерживать форму и подчинять вдохновение религиозной задаче, не подавляя его. В этом, возможно, главное отличие Вячеслава Иванова от многих его современников.

Острота предложенной теории вызвала живую дискуссию. Участники спорили о том, насколько Вячеслав Иванов был христианином, насколько — дионисийцем, а на сколько последователем Ницше; говорили о самоиронии в его творчестве, о «тяжеловесной серьёзности» его пафоса и о том, почему его фигура по-прежнему собирает вокруг себя такие разные — порой полярные — оценки.

Ректор СФИ Александр Копировский, вспоминая, что Лев Шестов называл Иванова «Вячеславом Великолепным», заметил: «Величие Иванова не объедешь, мимо него не пройдёшь. Но те, кто приходил на его знаменитую Башню, порой начинали чувствовать: а не обольстительство ли это? Иванов отвечал стихами: “Нет, добрый мой подстерегатель, / Лазутчик милый, я не бес, / Не искуситель, испытатель. / Осёлок, циркуль, лот, отвес”. Но с какой стати человек сам себя назначает циркулем и лотом? Это и есть главный нерв — и главный соблазн Серебряного века».

Особый интерес вызвала тема мифа и всенародного искусства. Участники обратили внимание, что Иванов пророчески угадал устремлённость XX века к мифу — как к органической форме, способной преображать реальность, — хотя сам вкладывал в миф высокое религиозное содержание, а не идеологическое.

В завершение разговора прозвучал один из сонетов Вячеслава Иванова — о двух руках единого креста, о символе как тайне, которая не поддаётся однозначному анализу, но открывается в личном переживании.

Круглый стол стал ещё одним шагом в осмыслении сложного, двойственного наследия поэта, который всю жизнь искал «мосты над безднами» — и в этом поиске оставался глубоко серьёзным, даже когда казался «великолепным».